Форум атеистов Рунета

О-о, так это же хорошая примета. У азиатов даже просто залетевшая в дом птица не вызывает ужаса. В отличие от европейцев

_________________
Пока нас окружает ложь, в этом мире возможно всё. Значит, и для нас нет ничего невозможного

Случай из практики. Помогал одной, как я думал, хорошей женщине, привести в порядок квартиру. Вот у неё было гнездо на кухне
. Но уже оставленное, без птенцов.

– Ну, вот и отлично! – просияла Марина Вячеславовна, – посиди здесь, а я схожу за Таней… хотя… нет, не здесь. На абонементе. На моём месте. Пошли.
И Марина Вячеславовна усадила Сашу за свой стол.
– Я не буду закрывать библиотеку. Останешься здесь за старшего. Вряд ли кто-то зайдёт во время урока, но вдруг? Главное, чтобы малыши не озорничали. Вот очки, чтобы всех видеть. А вот «Крокодил». Полистай! Я сейчас!
«Крокодил» был ещё апрельский. На обложке оранжевый как морковка крокодил опрыскивал из баллона берёзу, на которой сидели вредители – человечки: кто-то рубит её топором, кто-то пишет «Оля + Петя» (Или «Юля + Петя». Первая буква не видна) и так далее.
Саша машинально перелистнул страницу, но читать, конечно же, не мог.
Через несколько минут Марина Вячеславовна вернулась с Таней. Таня была смущённой и, похоже, заплаканной.
Они втроём прошли в заднюю комнату.
– Ну, я оставлю вас на несколько минут. Поворкуйте!
Марина Вячеславовна вышла из комнаты и притворила за собой дверь:
– Это правда? – спросил Саша.
– Да, – ответила Таня, – и ты тоже меня … любишь?
– Да.
Саша приблизился к Тане. Взял её за затылок. Попробовал поцеловать в губы. Получился смешной, чмокающий звук. Совсем не так, как в кино. Тогда Саша просто обнял её. Оба они дрожали.
– Тебе холодно?
– Нет.
– А почему ты дрожишь?
– Не знаю.
Саша прижимал Таню к себе, гладил её по волосам, по спине. Таня тоже начала гладить Сашу. Робко и неумело.
Минут через пять в дверь постучала Марина Вячеславовна. Для неё, конечно, было необычным, стучаться в дверь в своей вотчине – в библиотеке. А всё остальное было обычным? Саша и Таня разняли руки.
– Ну, что, цыплятки, поговорили? – Марина Вячеславовна снова была улыбчива, ласкова и беззаботна, как месяц назад, – а теперь идите гулять! Тамара Дмитриевна отпустила вас сегодня до конца уроков. Только, знаете, в кино – не надо. Вам же нужно поговорить, верно? Вот идите в парк. Погуляйте, поговорите, обсудите ваши дела. Можете целоваться. Только уж не очень явно на глазах у прохожих. И не загуляйте долго. Дома вас родители ждут. Всё, идите! А то мне работать надо.
Обалдевшие Саша и Таня поблагодарили библиотекаря и вышли.
В этом году осень выдалась необычайно холодной. На улице было около нуля, скорее в минус, чем в плюс. Это в середине октября! Но дождя не было. Как и посоветовала Марина Вячеславовна, ребята пошли в парк. В ЦПКиО, который в народе некоторые по старинке называли Струковским садом. Под ногами шуршали опавшие листья. Пахло сыростью. Особый запах, который бывает только осенью. Народу в парке было мало. Саша и Таня ходили по аллеям, говорили, говорили…
– А ты сразу понял, что любишь меня?
– Полюбил сразу. Понял не сразу. Где-то через неделю.
– А как понял?
– Ну, просто думал: «А чего это я о ней всё время думаю?» и понял, что влюбился. А ты?
– Тоже влюбилась сразу, а поняла не сразу.
– А когда поняла?
– Сегодня. Когда Марина Вячеславовна меня с урока труда забрала. С первого урока, конечно.
– А до того?
– А до того просто не понимала, что со мной.
Потом у Тани замёрзли руки, и Саша грел их. Потом они зашли в кафетерий при булочной, взяли кофе и эклеры. И снова гуляли. Пока Таня не вспомнила, что им пора домой. И Саша, как это и положено по законам жанра, пошёл Таню провожать, неся оба портфеля.

Так и было. Я посмотрел архив Гидрометцентра.

А Марина Вячеславовна закрыла библиотеку и пошла к директору. Тамара Дмитриевна ждала её.
– Ну, как? ¬– спросила она.
– Порядок! Всё прошло как по маслу. Сизова разнюнилась, расплакалась. Она сама не понимала, оказывается, что это любовь. Но согласилась сразу. А Лящук сидел как пришибленный. Смотрел на меня вот такими глазищами. Честно говоря, я на него даже надавила, ну, совсем немного. Мол, ты конечно сам решай, но, если откажешься – дураком будешь. И вернёшься на урок труда.
– А уроки труда Лящук не любит! – улыбнулась директрисса, – Уж не это ли явилось причиной его согласия?
– Ну, наверное, главная причина, всё-таки, любовь, но, возможно, это явилось той соломинкой, которая переломила хребет верблюду.
– Гм… Мрачноватая фраза. Особенно для нашего случая. Всё же хорошо, неправда ли? Мы никому хребет не ломаем.
– Правда. Не ломаем.
– Марина Вячеславовна, спасибо! Вы сегодня отличились. Подождите. Не уходите! Ваш дипломатический талант может ещё понадобиться. Надо будет поговорить с родителями ребят, подготовить их. Времени у нас – три часа, даже меньше. Вдруг детки вернутся с прогулки раньше? Конечно, главное дело сделано, но лучше пусть родители будут готовы и узнают обо всём от нас, а не от них. Обычно мы вызываем родителей в школу, но если это сделать, то, в лучшем случае, они придут завтра. А дело надо закончить сегодня. Так что нет другого выхода: сами пойдём.
Тамара Дмитриевна вызвала секретаршу:
– Диана Андреевна, зайдите, пожалуйста ко мне!
Секретарша вошла:
– Я просила Вас навести справки о родителях Сизовой и Лящука. Вы что-то выяснили?
– Да. Светлана Ивановна Лящук работает медсестрой в травматологическом отделении 10-й больницы. Виктор Сергеевич Сизов – в «почтовом ящике». Виктория Николаевна, мать Сизовой, пока не работает.
– Так. Хорошо. Телефоны есть?
– У Лящуков есть, ну, в Больнице – конечно есть, у Сизова – рабочий, я уже узнала номер, домашнего у Сизовых пока нет.
– А адреса у нас, конечно есть.
– Да, конечно. Кроме, «ящика», разумеется. Но телефон, как я сказала, есть.
– Значит, вот какая у меня к Вам просьба. Постарайтесь связаться с родителями ребят и скажите, что с ними хотят встретиться представители школы. Только успокойте сразу, что ничего страшного не произошло, что все живы и здоровы, что дети ничего не натворили и не в милиции, но есть очень серьёзный разговор. Не телефонный. Поделикатнее, насколько возможно. Ну, не мне Вас учить.
Через несколько минут Диана Андреевна сообщила: мать Лящука не на смене. Сейчас дома и готова встретиться. Очень взволнована, Диана Андреевна еле успокоила: «Ну, а раз всё хорошо, почему Вы отказываетесь сказать, что же именно случилось?». Отец Сизовой готов встретиться. Может выйти на 15-20 минут. Предлагает в кафе.
Решили так: к Светлане Лящук пойдёт классный руководитель Елизавета Борисовна, Сизова берёт на себя сама Тамара Дмитриевна, а к Сизовой старшей – Марина Вячеславовна.
– В обязанности библиотекарей не входит посещение родителей их читателей, но, Марина Вячеславовна, Вы – талант! Вам бы послом работать! Очень прошу Вас!
– Да, конечно! Отчего бы не прогуляться?
– Если не застанете её, ну, мало ли, в магазин пошла, ну, что поделаешь, возвращайтесь. Но, конечно, хорошо будет, если застанете. Когда всё будет сделано, соберёмся у меня в кабинете.
У Елизаветы Борисовны по расписанию был урок в 6-а. Но у второй «англичанки», Евгении Ивановны как раз было «окно», и Тамара Дмитриевна попросила Евгению Ивановну подменить коллегу.
Три решительно настроенные женщины вышли из здания школы и разошлись, каждая в свою сторону.

Все три визита были чем-то похожи и, одновременно, непохожи друг на друга. Прежде чем пускаться в путь Тамара Дмитриевна провела инструктаж: какие вопросы, предположительно, будут задавать, как отвечать, какие аргументы использовать, если придётся убеждать. И, в общем, оказалась права. И, всё-таки, встречи прошли очень по-разному.
Светлана Ивановна открыла дверь и впустила Елизавету Борисовну в квартиру. Представляться Елизавете Борисовне не пришлось. Слава богу, женщины были прекрасно знакомы.
Светлана Ивановна, худенькая, большеглазая, была одета в синюю блузу и чёрную юбку. Причёска «хвостик». «Аккуратно выглядит. А, ведь, её минут двадцать как разбудили. Отсыпалась после ночной смены», - отметила про себя учительница. В квартире была чистота и идеальный порядок.
Светлана Ивановна была встревожена, даже испугана. А ещё она была простужена и говорила тихим голосом.
– Скажите, что натворил мой разбойник?!
– Да ничего он не натворил! Вам же Диана Андреевна сказала! Всё замечательно! Всё просто превосходно! Просто… Ваш мальчик влюбился. Есть в классе такая Таня Сизова.
Мать была в шоке. Учительнице долго пришлось заверять Светлану Ивановну, что ничего страшного не случилось, что, наоборот, всё очень хорошо. Все влюбляются в 14-15 «Вспомните Ромео и Джульетту!», а некоторые, даже в 12-13.
– Ну, да! Я всё время работаю. Почти дома не бываю. Он предоставлен сам себе. Пропустила…
– Сразу вспомнила фильм «Золушка». Помните: «Мальчик влюбился!» Ну, пропустили! Велика беда! Зато теперь знаете. Если бы что-то плохое пропустили, тогда – понятно. Ну, допустим, стал пить, с плохой компанией связался. Но влюбился же! Это же хорошо!
– И что же теперь делать?
– Что делать? К свадьбе готовиться.
– Какая свадьба? Они же дети!
– Вы же знаете, что теперь возрастные ограничения отменены. И уж раз возникла любовь, то лучше не тянуть.
– Ой, голова кругом идёт… Не умещается в ней это. А как же учёба?
– На сей счёт не беспокойтесь. Поможем. Говорю это как учительница.
Я передаю всё кратко. На самом деле разговор был долгим и шёл по кругу. Светлана Ивановна вроде соглашалась со всем, а потом снова восклицала:
– Ну, они же дети! Какая свадьба!
Или спрашивала:
– А как же учёба?
– Я же говорила, – очередной раз повторяла учительница, мы не дадим их запустить учёбу, ¬– Говорю от имени всех учителей школы. Поможем. Подтянем. В крайнем случае, будем заниматься дополнительно.
И – по новой.
Обстановку разрядил чёрно-белый кот Мурзик, вошедший в комнату. Он прыгнул Елизавете Борисовне на колени, та стала его гладить:
– Ой, ты какой красивый! Какой ласковый! Ко-отик! Хоро-оший!
Светлана Ивановна как-то успокоилась. Аргументы Елизаветы Борисовны подкреплённые урчанием Мурзика возымели действие. Постепенно Сашина мама согласилась со всем, что говорила Елизавета Борисовна: «Да, конечно! … Да, я понимаю! ... Да, Вы правы!» И согласилась с главной мыслю: «Так для детей будет лучше.»
Женщины пили чай. Светлана Иванова рассказывала о том, как Саша на свет появился, о его детстве. Во время войны Светлана Ивановна работала в госпитале и там лежал один лётчик… В общем, Саша – дитя большой любви.
– Вот видите, – кивала Елизавета Борисовна, – любовь! Любовь, это же так важно в жизни!
… А потом лётчик выписался. Больше Светлана Ивановна его не видела.
– Он женат был. Ничего и не могло получиться.
Как это у них получилось в госпитале, где полно народу, зачать ребёнка, Елизавета Борисовна, конечно, спрашивать не стала, хотя ей было очень интересно.
В общем, уходила Елизавета Борисовна с сознанием выполненной миссии. А Светлана Ивановна осталась ждать сына наедине с котом и с сумбурными мыслями.

Это я пояснить могу. В дневниковых записях моего отца-фронтовика промелькнуло: "В. П. проездом навестила жена, и мы на всё это время, из солидарности, покинули палату. Было слышно, как они изнутри закрылись - по-моему ножкой стула"... Дело в том, что палаты в госпитале, и в травматологии, да и в целом ряде отделений обычных больниц изнутри не запираются, это запрещено (и потому я в "Киноляпице" вовсю поиздевался по этому поводу над самодурством Михрюкова-Болванкина. и над приспособленчеством его адвоката).
Ну а там в дневниковых записях дальше, что вскоре жена приехала к другому раненому, некому К. "более основательно", на ночь их где-то устроили медсестры, но под утро произошла ссора, и на утро весь госпиталь обсуждал, из-за чего. Из-за того что этот К. ввиду контузии плохо видел и почти ничего не слышал, а ей, видите ли, не сообщил (а и письмо-то он не сам ей писал. товарищу диктовал - так что не ясно: сам не сообщил или тот из жалости пропустил). Дальше весьма характерно: "А Ф. который на эту тему позволил себе циничный комментарий, дали в морду и посулили еще. Хотя я бы его простил. Быть может, он просто так завидовал. Ведь его семья достоверно погибла, я это знал".
Другой вариант состоял в том, что ходячих раненых могли отпустить на некоторое время из госпиталя, с указанием с какого до какого часа и куда. Это мог быть например выход в кино (указывалось название кинотеатра), в гости к знакомым (указывался адрес) и т.п. Подобная возможность открывалась также, если раненый в соответствии с этиологией наиболее тяжелого ранения находился в одном лечебном учреждении, а процедуры посещал в другом.
Ну и знаменитые "парочки за кустами в больничном саду" у К. Симонова.
Для работавших же в госпитале, возможностей было еще больше: пустующие по вечерам (а тем более ночью) помещения типа столовой, кабинеты многих врачей и т.п. В общем, кроме сестринской и ординаторской - там обычно пытались прикорнуть те медики и медички, у кого выдалась минутка подремать (это можно прочесть у В. Пановой. она сама же всё это прошла).

Другое дело, что лично я с чисто медицинских позиций просто не могу считать подростковую беременность не просто целесообразной, но даже и безопасной ... А вот донорство спермы - это опять-таки еще одно дело...

_________________
Пока нас окружает ложь, в этом мире возможно всё. Значит, и для нас нет ничего невозможного

Спасибо! Очень интересно.

А до какого возраста беременность считается подростковой? Одно дело 12, другое - 15.

Марине Вячеславовне открыла соседка Сизовых и сказала, что никого из них нет дома. Однако, спускаясь по лестнице, библиотекарь встретила женщину, которая поднималась, и спросила на всякий случай:
– Простите, Вы, случайно, не Виктория Николаевна?
– Да, – удивилась женщина, а в чём дело?
Виктория Николаевна оказалась красивой блондинкой лет тридцати пяти, наверное, даже моложе. Марина Николаевна успела подумать: «Таня – брюнетка, наверное, в папу. Или эта Виктория – крашенная?»

– Я из школы, где учится Таня. Нам нужно поговорить… Не бойтесь, ничего плохого не случилось. Таня жива, здорова и ничего не натворила.
– Ну… хорошо. Давайте пройдём в квартиру!
Вошли.
Большая комната. Стол, стулья, шифоньер, буфет с хрусталём и фарфоровыми статуэтками, книжный шкаф, трюмо. Три кровати застелены красивыми покрывалами. Ну, ясно! Сейчас многие супруги вместе не спят. К тому же найти односпальные проще. И над каждой кроватью – коврики. На одном – олени, на другом – горная деревня, на третьем – женщина, пеленающая ребёнка. И на полу ковёр. Ну, понятно, что из Германии приехали! Вообще-то, немецкие вещи можно было видеть в квартирах у многих: трофеи, но тут их было заметно больше.
Сели. Виктория Николаевна вопросительно смотрела на Марину Вячеславовну.
– Все-таки по поводу Тани?
– Виктория Николаевна, - начала библиотекарь, – я вот по какому вопросу. У нас ЧП, но, если так можно выразиться, приятное ЧП. В общем, Ваша дочь влюбилась. Уж извините, что я сообщаю Вам об этом. Но... вот так уж вышло.
Вздох, улыбка:
– А я -то уж подумала...Но почему этим интересуется школа?
– Да, каких-нибудь пару лет назад, подобное было бы немыслимо: школьный библиотекарь... Да, я не учительница, я в библиотеке работаю, посещает мать ученицы, чтобы сообщить ей такую новость. Но мир изменился. Про фламо знают все. Сейчас каждый случай взаимной любви на счету. Нас просто обязали выявлять подобные случаи и всемерно содействовать. Всё просто чудесно! Не надо волноваться. Радоваться надо! Все мы влюблялись!
– Да. Все мы влюблялись. Честно говоря, я надеялась, что это произойдет позже. Главное, чтоб учебе не помешало...
– Ну, это наша забота. Я имею в виду коллектив школы… Хотя, ваша тоже. Трудно будет, конечно. Но чем сможем – поможем.
– Так, значит, любовь взаимная? Что за мальчик?
– Мальчик очень хороший. На редкость. Вежливый, интеллигентный. Шалопай, немного, ну, так все они такие. Во всяком случае не гопник какой-нибудь. А как он на неё смотрит...
– Учится хорошо?
– Хорошо. Четвёрочник. Так учителя говорят. Ну, знаете, по мне так это лучше, чем круглый отличник, зубрила и зануда. Ясное же дело, мальчишкам и отдохнуть надо и на улицу выйти и в футбол погонять.
– Восьмой класс, рановато как-то для любви... И несерьезно, мне кажется. У меня в 8 классе был кавалер, портфель носил, на каток ходили... А потом мы переехали (я ведь тоже дочь военных) и этот Петя забылся очень быстро...
– Ну, вот видите! А Вы говорите: «рановато»!
– Учиться сейчас Тане надо, а не ерундой голову забивать! В первую очередь учеба, остальное потом! Не любовь это, простая дружба! Пусть дружат, пока это учебе не мешает.
– Года два назад я бы рассуждала также, как Вы. Но сейчас, вы же знаете какое положение. Вот Вы с Петей расстались. Но у Вас были другие шансы. Вы вышли замуж в конце концов. А у Тани шансов, возможно, больше и не будет. Очень опасно. Лучше не рисковать. А на счёт учёбы не беспокойтесь. Всё будет под контролем.
Передаю разговор с большими сокращениями. Как и беседа, описанная в предыдущей главе, данный разговор какое-то время шёл по кругу. Вроде бы уже поняв и приняв аргументы Марины Вячеславовны, Виктория Николаевна снова возвращалась на исходные позиции:
– Какой замуж, Вы что, она же еще ребенок!!!
Марина Вячеславовна напомнила про Ромео и Джульетту, и про то, что не так уж давно плане люди так и женились вот в таком юном возрасте:
– Ну, вот так уж получилось! Изменились обстоятельства.
- Ох, да что же я сижу! Чаю! – вдруг встрепенулась Виктория Николаевна.
Поставила чайник на плиту. Накрывала на стол. Варенье, печенье и т.п. И вдруг уронила чашку. Нагнулась за осколками и как начинала плакать "Танечка, девочка моя маленькая!..."
– Ну-ну... Не плачьте! Всё просто чудесно! – утешала Марина Вячеславовна.
Но Виктория Николаевна продолжала плакать
– Как же так! Танечка...
После чая Виктория Николаевна решительно встала и достала из буфета коньяк.
– Заветная бутылочка! Ещё оттуда.
Пили прямо из чашек (при обилии в буфете хрусталя)
И снова:
– Танечка моя... Неужели выросла???
– А покажите Танины фотографии, – попросила Марина Вячеславовна, – какая Таня была в детстве?
– Да, конечно.
Заплаканная Виктория Николаевна достала альбом с фотографиями. Открыла почему-то с конца и фотографии шли в порядке обратном хронологическому.
– Вот последняя фотография, уже Куйбышеская, а вот мы в Лейпциге, здесь Таня в 6-м классе… Наш военный городок… А вот мы у моих родителей в Кишинёве… А вот у Витиных… А вот Таню в пионеры принимают.. А вот мы в Берлине… А это муж с сослуживцами...
Кстати, Елизавета Борисовна немного ошиблась. Виктория Николаевна не была секретаршей у мужа. Она работала при штабе. А вот сейчас не работала. Но это временно! Сидеть дома – тоже не дело. У неё же есть профессия.
– Вот Таня в детском саду, – продолжала она, –…Вот Тане три годика, с щенком играется… Вот тут Тане, наверное, месяц… Вот мы втроём у дверей роддома…Вот я в роддоме с пузом… А вот наша свадьба. 45-й год. Сразу после победы. Кстати, тут Таня уже есть. Ну, как бы, в проекте. Не видно её… А вот уже война. Это Баутцен, Германия… А это – Польша… А это Брест…Минск, наша первая совместная фотография…
Виктория Николаевна познакомилась с будущим мужем в июле 1944 в только что освобождённом Минске, куда её направили после окончания школы связистов. Виктор тогда был ещё лейтенантом.
– А вот школа связистов. Вторая слева – я… А это – мои родители… А вот я в школе… Это Батайск… А вот – наш класс! Узнаете меня?
– Вот эта?
– Да, узнали. А вот – Петя.
И снова – слёзы.
– Я ведь так любила Петю и не хотела уезжать, даже из дома убежать хотела...
Марина Вячеславовна тоже рассказала Виктории Николаевне про свою первую любовь. Мальчика звали Юра. Он был из параллельного класса. Они пели в школьном хоре.
– А я Юре так и не решилась признаться
Женщины сидели на полу и ревели над фотоальбомом. И Марина Вячеславовна вытирала Виктории Николаевне слёзы кухонным полотенцем.
Когда Таня вернулась домой и открыла дверь своим ключом, она застала фантасмагорическую картину: мама и библиотекарша сидят на полу обнявшись и поют «Ой, рябина кудрявая!»
Да… Поразительный день!

До 18 лет - и с медицинской (что организм недостаточно сформирован) и с юридической (понятие несовершеннолетия), и с криминалистической (понятие совращения несовершеннолетних)

Ну-у, это скорее уж об избыточном выборе. А вот "Что стоишь, качаясь" - это именно что символ одиночества и мечты о "надежном плече (ее ж тогда еще не переделали в "Пьяную заразу", это произошло уже при Ельцине)

_________________
Пока нас окружает ложь, в этом мире возможно всё. Значит, и для нас нет ничего невозможного