|
Отрывок из воспоминаний Петрова Геннадия Сергеевича. Опубликованы в журнале «Октябрь» №6 за 1987 год.
В конце февраля 1963 мне предложили стать министром демографии, взамен скоропостижно скончавшегося Ивана Бочарова, занимавшего эту должность с момента создания министерства в 1956 году. Честно говоря, я не ожидал такого предложения. Почему я? Разве у Бочарова не было заместителей? Оказалось, мою кандидатуру рекомендовал министр здравоохранения Сергей Владимирович Курашов. Мы с ним были знакомы ещё по Казанскому университету, где я преподавал статистику, а он был ректором. Нет, мы не были близкими друзьями, но всегда относились друг к другу с уважением.
5 марта 1963 года я вступил в должность. Как и положено, сначала я всесторонне изучил положение дел во вверенном мне министерстве. А положение было не ахти. В 1956 году было сделано много, действительно, полезными: был разработан и внедрён комплекс мер поддержки влюблённых пар и новых семей. Был отменён минимальный возраст вступления в брак. Но на этом всё и закончилось. 7 последующих лет министерство занималось пустяками. В основном – организацией встреч молодёжи. Нет, встречи молодёжи – дело очень нужное, но что привнесло министерство? Практически, ничего. Танцевальные вечера были и раньше. Только теперь молодёжь ходила на них неохотно. Ведь, скажем прямо, раньше многие… да что там многие, большинство, ходили на танцы не ради танцев, как таковых, а для того, чтобы найти себе сексуального партнёра. Теперь же людей на такие вечеринки чуть ли не силой загоняли. Некоторые директора придумали вот что: они стали организовывать встречи в рабочее время. Не длинные. На 30-40 минут. И явка 100%-я, и отчитались о проведённом мероприятии. Специально сходил на некоторые из них. Разумеется, не молодёжные, а «для тех, кому за…» Скучища. Массовики-затейники с бородатыми шутками. Бросание мячей, бег в мешках и ловля кегли петлёй. И для всего этого нужно министерство?! Лишь бы отчитаться! А результат нулевой.
В фильме «Золушка» есть такой персонаж: министр бальных танцев. Лично я не собирался становиться таким вот декоративным министром. Я накидал план, что нужно сделать. Но опасался, что план мой будет с порога отвергнут. Ясно было одно: всё будет так, как скажет Хрущёв. А Хрущёв, как известно, был непредсказуем. Слышал, что Хрущёва можно «накрутить». Но у меня опыта «накручивания» главы государства не было.
Сначала я думал просто поговорить с ним, потом – обратиться к нему с письмом. Но в конце концов я принял правильное решение. Я решил встретиться с Курашовым. В любом случае, мне следовало поговорить с ним, поблагодарить за то, что он рекомендовал меня на этот пост.
Курашов принял меня очень тепло. Мы сидели в его квартире, ужинали, пили чай, вспомнили Казань. Я изложил ему свою точку зрения. Он внимательно меня выслушал, высказал согласие с моими доводами и пообещал поговорить с Хрущёвым.
Через несколько дней Курашов позвонил мне и сообщил, что разговор с Хрущёвым состоялся. Никита Сергеевич настроен благосклонно и хочет собрать совещание по этому поводу. Разумеется, моё присутствие обязательно.
Совещание состоялось 19 марта.
У нас с Курашовым были неплохие позиции. Во-первых, Курашов подготовил Хрущёва к разговору, во-вторых, мы сами неплохо подготовились, а наши вероятные оппоненты к разговору не готовились. С другой стороны, мы могли только гадать, кто нам будет оппонировать и что он скажет.
Курашов выступал первым. Доклад был о состоянии здравоохранения в стране, вообще. Цифры, факты. Количество заболевших теми или иными заболеваниями, количество умерших, ввод новых больниц и поликлиник и т.д.
Присутствующие слушали со скучающими лицами.
Хрущёв перебил:
– А что с фламо?
– Ничего нового, Никита Сергеевич, – ответил Курашов. Работаем. На борьбу с фламо брошены лучшие силы. Пока особых успехов нет.
– Лучшие силы? Какие?
– Ну, вот, например, работает лаборатория фламо при институте полиомиелита и вирусных энцефалитов. Очень сильные учёные. Чумаков, Альштейн, Зильбер…
– Зильбер?... Знакомая фамилия. Где-то слышал.
– Родной брат писателя Вениамина Каверина. «Два капитана».
Я ждал, что Хрущёв сейчас спросит, а почему у братьев фамилии разные. Но он не спросил. А спросил по делу:
– И каковы успехи этой лаборатории.
– Сейчас работают над вакциной.
– И на каком они этапе?
– Проводят опыты, Никита Сергеевич, создание вакцины – дело небыстрое.
– Ну, ясно… Что ничего не ясно. Кто ещё?
– Лаборатория Ахматтулиной в Алма-Ате.
– И что там?
– Новое лекарство разработали. Нураплорин.
– Помогает?
– Пока эффективность недостаточна. Дезактивирует 15% вируса. Но люди работают.
Потом подошла моя очередь. Я изложил им свою точку зрения на проблему. Рассказал про то, в каком плачевном состоянии я застал своё ведомство. И про скучные вечера знакомств, и про бег в мешках. Рассказал, как обстоят дела за рубежом: в США, в Европе и, конечно, в Китае. А у нас всё как было.
– А, главное, само отношение. Ничего не изменилось. И люди не хотят ничего менять. Детей у нас по-прежнему приносит аист, а всё, что касается взаимоотношения полов – на уровне пошлых анекдотов. «Это неприлично. Это гадко! Это грязь!» Вот что пишет в «Известиях» некто Николай Гуденко.
И я зачитал статью. Статья довольно длинная и я не стану приводить её здесь. Перескажу суть. Этот самый Гуденко побывал по заданию редакции (сам бы он, ясное дело, ни за что бы не поехал) посетить на нудистском пляже в Кап-Даге (Франция). И вот он пришёл туда. И пишет, как ему там не нравится. Лежат, дескать, голые мужчины и женщины, в подавляющем большинстве, жирные, некрасивые. И какие они все противные. И преобладают пожилые. «Вероятно, – иронизирует Гуденко, – создатели этого Содома и этой Гоморры рассчитывают, что вон тот лысый толстяк, лет шестидесяти, влюбится вон в ту мадам лет восьмидесяти с обвислыми грудями, и она нарожает ему детишек во благо Франции.» Пишет он и о детях, которые видят всё это безобразие. И о том, с каким ужасом бедный мальчик лет пяти взирает на необъятную задницу дамы, разместившейся на соседнем лежаке. Ну, и всё в таком духе. И в конце – вывод: нашим людям такое не нужно.
– Ну вот от того мы и топчемся на месте, – подытожил я, ¬– пока мы в корне не изменим наше отношение к вопросу, мы так и будем плестись в хвосте. И все будут нас обходить.
Все молчали.
– Гуденко, продолжал я, писал по заданию редакции. Такова установка, показывать всё что У НИХ в чёрном цвете, а вся, что У НАС – наоборот. Дали бы ему установку написать, как у французов всё расчудесно, можете не сомневаться, тот же самый пляж оказался бы у него наполнен стройными, красивыми девушками и мужчинами-атлетами.
– А Вы там бывали? – спросил Брежнев.
– Нет. Честно скажу, не бывал.
– Так может быть он прав и там все, действительно, не красавцы?
– А что, продолжать род должны только красавцы и красавицы? Что за глупость! По улицам ходят самые обычные люди. Да здесь мы собрались, ну, что греха таить, далеко не красавцы. Все мы тут – немолодые мужчины, с внешностью, далёкой от идеала. Ну, кроме Екатерины Алексеевны, конечно.
Я выразительно посмотрел на Фурцеву и улыбнулся ей.
– В общем, если мы хотим выжить, надо всё в корне менять.
– То есть Вы считаете, что если мы не примем радикальные меры, то нам конец?
– Я это не говорил. Всё зависит от того, когда будет найдено средство от фламо, и будет ли оно найдено вообще. Если средство будет найдено в течение ближайших 30, ну, 40 лет, то всё наладится. Если оно не будет найдено, вообще, то мы вымрем. Но вот если средство от фламо будет найдено лет через 50-70, то может сложиться ситуация, когда людей в фертильном возрасте, то есть возрасте, в котором они способны к размножению… Так вот, может сложиться ситуация, когда на земле останутся сотни, десятки, а то и единицы людей, прежде всего, женщин, способных к продолжению рода. Ну, вот, представим себе, что в США осталось 10 фертильных женщин, в Советском Союзе – 2, а в Китае аж 80, кто захватит мир? А представим себе, что из этих двух одна попадёт под трамвай, а другая родит больного ребёнка, который умрёт через месяц после рождения? И всё! Нет России! Есть Америка и Китай.
– То есть, поиски средства могут занять десятилетия? – удивился Брежнев.
– Всё может быть. Во всяком случае за те 8 лет, что мы знакомы с вирусом Фламана-Одли, серьёзного прорыва нет, – сказал Курашов.
– То есть, в ближайшие годы ждать прорыва не приходится?
– Этого не знает никто. Может быть средство от болезни найдут через пять лет, может, завтра, может, уже нашли, но мы ещё об этом не знаем.
– Но как Вы думаете?
– Мы делаем. А гадать на кофейной гуще я лично не умею. Пока что я просто обрисовал возможности. Думаю, никому из здесь присутствующих не хотелось бы такого развития событий? – это Курашов сказал.
– То есть, вы предлагаете сделать всё, как в Китае?
– Хотя бы, как на Западе, – а это уже я.
– Вот так всем раздеться?
– Хотя бы, всем желающим.
– А как это согласуется с нашей моралью, нравственностью? – не без ехидства спросил Суслов.
– Морально и нравственно то, что служит интересам пролетариата, – с вызовом ответил Курашов.
Хрущёв глянул на него с одобрением:
– Что скажешь, Михаил? – обратился он к Суслову, – есть, чем крыть?
– Что скажу? Допустим, товарищи Курашов и Петров правы, и другого выхода нет… Понимаю их логику: речь идёт о выживании и не до такой «мелочи», как какая-то там нравственность…Хотя… Они не спорят, что вероятность такого развития событий, что каждая женщина будет на счету, ничтожно мала. Но она есть, не отрицаю. Ну, а вот, допустим, мы разрешим всё это безобразие… Да, конечно, я понимаю, все импотенты, никто ни на кого не набросится. Всем всё равно, голые кругом или нет. Ну, а вот, допустим, средство найдут года через два или через пять, к примеру. А мы уже всё разрешили. За два года люди привыкнут ходить голышом. Как потом отучать будем? И тут такое начнётся… И, согласитесь, вероятность этого события куда выше, чем вероятность того, что средство будет найдено именно в промежутке 50-70 лет. Вы же сами говорите, что у нас такие хорошие вирусологи.
– Это так, Михаил Андреевич – ответил я, – но, думаю, с этими проблемами мы как-то справимся, а вот если у нас не останется фертильных женщин, то тут сделать уже ничего будет невозможно. В принципе. Да, вероятность ниже, но опасность куда больше. В Вашем примере – большие хлопоты, а в моём – всем конец. Что хуже?
– А я согласен с Геннадием Владимировичем, – сказал Громыко, – Главное, спасти страну. А с проблемами морали, я уверен, наши идеологи справятся, правда, Михаил Андреевич?
– Нет, – сказал Суслов, – я считаю недопустимым поступаться нашей идеологией. Те опасности, о чём нам говорили и Геннадий Владимирович, совершенно иллюзорны. Вот если за пятьдесят лет, вдруг, не изобретут лекарство… А разврат мы получим, может быть, уже завтра. И справиться с ним будет очень тяжело. Не стоит выпускать джинна из бутылки.
У меня был ещё один аргумент. Я сомневался, стоит ли его выкладывать. Всё-таки решил выложить:
– А кто сказал, что нагота противоречит марксизму. Где такое написано у Маркса, Энгельса или Ленина?
– А Вы считаете, что не противоречит? – вскинулся Суслов.
– Я считаю, что не противоречит, – спокойно ответил я, – коммунист, настоящий коммунист, останется коммунистом даже будучи голым среди голых. Или Вы считаете, что, сняв трусы, коммунист перестаёт быть коммунистом? И мне неясно, с какой стати наши партийные идеологи решили, что советская мораль так похожа на мораль поповскую?
– А! – обрадовался Хрущёв! – Хорошо он тебя уделал, Михаил! Что же это, если я сниму портки, я уже – не коммунист? А с тебя снять – ты не коммунист? Мы революцию сделали, не боялись жандармов и казаков! Мы страну подняли! Мы в войну выстояли! В какую войну! Наши солдаты шли с винтовкой против танков. А Михаил Андреевич считает, что коммуниста можно голой жопой напугать! Не высокого же он мнения о коммунистах. Нет, ну, правда! Увидел сиськи и Родину продал?
– Я не это имел в виду…
– «Это», «не это»! … Речь идёт о спасении страны! А мы будем думать «Ах! Какой ужас! Жопа!» В общем, я согласен с товарищами. Будем принимать меры!
– Как в Китае? – спросила Фурцева.
– А что, испугалась? – рассмеялся Хрущёв, – что на собраниях сиськами светить придётся?
– Никита Сергеич…!
– А! Испугалась! А я не боюсь, вот! Надо будет, как Мао, выйду без штанов на трибуну.
– Ну, можно, и как на Западе, – сказал Громыко, – ничего не заставлять, просто разрешить.
– Да, – согласился Брежнев, – китайский вариант у нас не поймут.
Я мысленно усмехнулся: при Сталине так бы не говорили. Иосиф Виссарионович не стал бы думать о том, поймут или нет. Приказал бы, все бы вышли на улицу голыми. Даже в 30-градусный мороз.
|
Вход
FAQ
Поиск
